Фактор личности: почему невозможен «второй Лукашенко»

В последнее время политическая аналитика перестала пестреть суматошными прогнозами в духе «Ура, мы ломим, гнутся шведы», т.е. «Ну еще неделя-месяц, и от Лукашенко и его режима ничего не останется». События августа-декабря 2020 г. убедили всех, что выстроенная в Беларуси государственная модель оказалась достаточно прочной и управляемой. Конечно, качнуло лодку неслабо, а значительный пласт населения продолжает и дальше упорно работать на ее демонтаж, но в целом, если отбросить эмоции, следует констатировать непреложный факт – ожидать какого-то внезапного падения существующего в Минске политического режима не нужно. К этому не привели даже весьма серьезные триггеры, чего уж ждать от Всебелорусского народного собрания?..

Но не менее очевиден и другой факт: рано или поздно современная белорусская модель работать перестанет. И что тогда мы получим на белорусском поле – большой вопрос. Некоторые политологи (в частности, А.Дзермант) уверены в том, что Беларусь после Лукашенко ждет некий «новый Лукашенко», т.е. апробированная годами политика будет продолжена – либо новым лидером, либо коллективом управленцев. Нам это утверждение представляется ошибочным, и вот почему.

Нет сомнений в том, что политический режим, существующий в Беларуси, авторитарен. В этом, в конце концов, неоднократно признавался и сам А.Лукашенко – сначала полушутя, а потом уже чуть ли ни с гордостью. «У нас несколько авторитарная система устройства общественной жизни», — говорил он на встрече с главой Верховного суда страны В.Сукало. А пресс-секретарь президента Н.Эйсмонт и вовсе поставила белорусский авторитаризм где-то на уровень МАЗа, драников и аиста: «За диктатурой в нашем сегодняшнем понимании мы видим, на мой взгляд, порядок, дисциплину и абсолютно нормальную, спокойную жизнь. Мне кажется, что мы так часто произносим это слово, что диктатура уже — это наш бренд!» Понятно, что Н.Эйсмонт неправа и никакой диктатурой в Беларуси даже не пахнет, так как современные политологи рассматривают этот термин в очень узком значении: «Мы закрепим термин «диктатура» за временным кризисным правительством, которое не институализировало себя и представляет собой разрыв с институциональными правилами передачи и отправления власти, принятыми предыдущим режимом, будь он демократическим, традиционным или авторитарным» (Х.Линц, «Тоталитарные и авторитарные режимы»). На самом деле в стране существует весьма мягкий и либеральный вариант авторитаризма, крайне далекий от тоталитарной диктатуры (хотя и находящийся в репрессивной фазе). В по-настоящему тоталитарной Беларуси, к примеру, даже близко не существовало бы никакой «Нашей Нивы», оппозиционные телеграм-каналы были бы выкорчеваны под корень вместе с основателями, в обществе господствовала бы жесткая и четко сформулированная идеология, за бело-красно-белый флаг не штрафовали бы, а сажали бы лет на пять-семь, а появление в публичной сфере таких фигур, как Виктор Бабарико, было бы невозможно в принципе.

Однако вернемся к авторитаризму, а точнее, к тому, что история любого авторитарного режима рано или поздно заканчивается. И тот, кто хорошо помнит историю, знает – не существует практически ни одного примера того, когда страна продолжила бы линию ушедшего по тем или иным причинам авторитарного правителя.

В чем же причина? В том, что любой авторитарный режим по сути своей уникален, ибо он создается конкретным человеком фактически «под себя», под свое видение и понимание государства и его функций. Такой человек долго и кропотливо работает над постройкой страны, вкладывает в нее душу и сердце, воспринимает ее как свою собственность, зачастую чувственно (ср. высказывания различных лидеров: «Я женат, моя жена – Германия», «Де Голль умер – Франция овдовела», «Беларусь – любимая, а любимую не отдают»). Стоит такому человеку уйти со сцены – уходит и его модель. Причем это происходит даже в «мирном» случае, когда правитель умирает своей смертью, окруженный почестями. (Понятно, что в случае революции или военного переворота его наследие сбрасывают с пьедестала в тот же день.)

Примеры? Их достаточно. Но классический – кейс Иосифа Сталина. Вождь СССР скончался в марте 1953 года и был оплакан миллионами советских людей. На похоронах Сталина его «наследники», коллективное руководство партии и правительства — Хрущёв, Маленков, Берия и другие – на разные лады обещали продолжать его линию. Однако шаги, прямо противоположные тому, что делал Сталин, власть начала предпринимать буквально через несколько недель после его смерти: массовая амнистия, свернутое «дело врачей», прекратили издавать Полное собрание сочинений Сталина. А его вчерашние подпевалы начали позволять себе довольно болезненные тычки в адрес недавнего кумира: «Культ личности т.Сталина в повседневной практике руководства принял болезненные формы и размеры, методы коллективности в работе были отброшены, критика и самокритика в нашем высшем звене вовсе отсутствовала. Мы не имеем права скрывать от вас, что такой уродливый культ личности привел к безапелляционности единоличных решений, и в последние годы стал наносить серьёзный ущерб руководству партии и страной… Как видите, товарищи, и у великих людей могут быть слабости. Эти слабости были и у т. Сталина». И это Маленков говорил не на ХХ съезде, а на Пленуме ЦК КПСС в июле 1953-го, всего через несколько месяцев после смерти Сталина, еще до того, как был открыт его Мавзолей (это произошло в ноябре)…

Тенденция продолжилась в 1954-55 годах. Так, в мае 1954 года Хрущёв публично заявил: «Во вред товарищу Сталину неимоверно был раздут культ личности товарища Сталина. Товарищ Сталин действительно является большим человеком, гениальным марксистом. Но даже таким людям нельзя давать таких прав, какими он пользовался». И хотя формально покойный Сталин продолжал признаваться великим, по всей стране стояли памятники ему, пресса печатала посвященные ему хвалебные статьи, повсюду висели его портреты – но подспудно крепла другая линия (замена конкретного вождя «коллективом руководителей», «партией», преобладание упоминаний в прессе Ленина, учреждение в ноябре 1955-го Ленинских премий), которая и победила окончательно в феврале 1956-го.

И это – не редкое исключение, а правило. Никакой авторитарный правитель после ухода со сцены уже не продолжит «рулить в полную силу», какой бы ореол ни окружало его имя. Причины очевидны: его уход автоматически означает конец его эры, а у тех, кто возьмет бразды после него, будет уже совершенно другой взгляд на вещи. И это относится даже к тем, кто формально будет клясться его именем. Что, Хрущёв и Маленков были меньшими коммунистами, нежели Сталин?.. Никак нет. Но от его наследия они начали отказываться буквально на следующий же день. И вовсе не потому, что Сталин был нелюбим и непопулярен в народе. (Вернее, отношение к нему было разное, но никаких массовых антисталинских демонстраций в СССР не наблюдалось.)

А ведь это – носители общей идеологии, «партайгеноссе». Что же будет с наследием человека, у которого никакой идеологии нет и который в народе, скажем так, не очень любим?.. Ответ прост: он будет списан в архив еще быстрее. Более того, новая власть, даже возникшая без радикального варианта развития событий, будет решительно отмежевываться от знаковых для прежнего правителя проектов, посылов, идеологем и т.п., чтобы создать себе в народе образ «нового», «свежего», достойного внимания варианта, а не «просто продолжателя» дела любимого вождя.

Конечно, любой авторитарный лидер льстит себя надеждой, что его дело будет продолжено достойным наследником или неким «коллективным продолжателем». Однако парадокс заключается в том, что по своей природе авторитарные лидеры уникальны и неповторимы. Более того, подспудно они и не хотят, чтобы их повторяли, поэтому часто предчувствуют крах созданной ими системы и заранее винят соратников в ее гибели (такое было со Сталиным незадолго до его смерти). Воспитание же достойного наследника заботит их в последнюю очередь – ведь они уверены в своем долголетии. Пожалуй, единственный пример того, как авторитарный режим был плавно трансформирован в иной с помощью операции «Наследник» — это кейс Франсиско Франко, который еще в 1947 г. объявил Хуана-Карлоса наследным принцем и будущим королем, а Испанию – монархией. Так и произошло: когда в 1975 г. Франко умер, Испания стала полноценным королевством, и никаких волнений по этому поводу не возникло – люди были давно к этому подготовлены, а Хуан-Карлос был публичной и любимой всеми персоной.

Конечно, по прошествии времени наследники авторитарного правителя могут пересмотреть свое к нему отношение и даже объявить его одним из отцов нации, политиком, чей вклад в историю был противоречив, но в целом весом и даже велик. Эта тенденция отчетливо просматривается в случаях постсоциалистических государств: если в 1989-91 гг. лидеры Румынии, Венгрии, Болгарии, ГДР были дружно сброшены с пьедесталов, то спустя 20 лет они же побеждали во всевозможных опросах на тему «Самый выдающийся человек ХХ века» и вызывали хор ностальгических воспоминаний. Однако факт остается фактом: прямого продолжения в политике их стран их линия не имела, более того – от нее быстро и безжалостно отказывались.

Поэтому и вызывает недоумение надежда А.Дзерманта на пришествие некоего «второго Лукашенко» в Беларуси. Подобного развития событий не будет никогда, ибо фигура Александра Лукашенко уникальна, как уникальна и построенная им модель государственного управления. Но поскольку в государстве Лукашенко не существует ни четко выверенной идеологии, ни культа личности президента, ни верной ему и его теориям партии, ни преданных и притом вполне самостоятельных и неординарных соратников – эта модель обречена на слом. Будь в Беларуси все вышеперечисленное (т.е. представляй Беларусь кальку с СССР образца 1953 года), и «коллективный Лукашенко» мог бы продержать ее на плаву в лучшем случае еще несколько лет после ухода лидера. Но поскольку ничего этого нет, ломка предстоит быстрая и серьезная. Причем сломают систему не только радикальные противники Лукашенко (во что превратится Беларусь, стань она государством Тихановской-Колесниковой-Цепкало-Бабарико и т.п., понятно всем – см.Украина), но даже те, кто был выпестован им и ныне является внешним сторонником его модели. А это в перспективе может обернуться крахом белорусского государства как такового.

Игорь Орлович

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *