Станислав Бышок: Союзное государство, Европа и Евразия (ответ А. Дзерманту)

Политолог и философ Алексей Дзермант откликнулся на мою недавнюю заметку под названием «Союзное государство должно строиться на институтах, а не личных отношениях». Полемический ответ был дан на этот фрагмент заметки, связанный с цивилизационными и культурными основами белорусско-российской интеграции: 

«Важным и не до конца, как мне кажется, понимаемым экспертами моментом является, возможно, не совсем адекватное имиджевое позиционирование России. Белоруссия — это по всем параметрам европейская страна, с соответствующими интересами и устремлениями активной молодёжи. Позиционирование России как страны евразийской, что бы под этим ни подразумевалось, вряд ли привлекательно для европейцев белорусов. В Минске есть, безусловно, и энтузиасты Евразии, да и Европейский союз сегодня не тот «сияющий град на холме», которым казался пять лет назад, однако в Москве следует несколько изменить своё позиционирование в Белоруссии. Следует отдавать себе отчёт, что евразийские интеграционные проекты и Союзное государство с Белоруссией — это совершенно разные истории, которые не следует смешивать в имиджевом плане. Евразия — это про экономику, Союзное государство — это ещё и про общую цивилизацию, культуру, этническую общность. В этом плане Белоруссию и Россию сближает ярко выраженная общая культурная европейскость.»

По мнению А. Дзерманта, «признание «европейскости» что Беларуси, что России — прямой путь к капитуляции. Да, можно тешить себя надеждами на то, что мы некая другая, более правильная, консервативная или еще какая-то Европа. Но факты таковы, что у Европы уже есть мощный интеграционный проект и признание «европейскости» Беларуси уже означает, что страна так или иначе должна туда вписаться».

На мой взгляд, признание очевидных вещей не может быть проблемой. Очевидными здесь является целый ряд вещей: от культурных устремлений и принципиальных объектов для сравнения до размещения в знак солидарности флажков на аватарах в соцсетях или даже до собственного отражения в зеркале. Проблемой, напротив, может стать попытка убедить себя или окружающих, особенно если речь идёт о целых странах и народах, в том, что они принадлежат вовсе не к той культурной общности, как они думали и с чем себя ассоциировали, а к какой-то другой.

Действительно, проекты европейской интеграции имеют многовековую историю, причём вхождение в них России то полностью отвергалось, то, наоборот, представлялось целесообразным. Вместе с тем одна из причин нынешних кризисных явлений в Европейском союзе — наиболее удачном и долгоиграющем интеграционном объединении в Европе — как раз и связана с отказом от собственной исторической культуры в пользу «всемирности», лишённой культурных, цивилизационных или религиозных оснований. В этом смысле Россия для известной части право-консервативных партий Европы действительно воспринимается как «другая Европа» или как «настоящая Европа», которая в значительно большей степени похожа на некую «нормативную» Европу, как они себе её представляют.

Путём к поражению мне представляется как раз требовать от активной белорусской молодёжи, которая через десять-пятнадцать лет станет управлять страно, сделать выбор между Европой и Россией, интерпретируемой как не-Европа и/или как Евразия. Выбор здесь несколько предсказуем. Вместе с тем Россия, основанная на безусловно европейской высокой культуре XIX века и позиционируемая как другая Европа, может снять этот тяжёлый выбор. Будучи европейской страной, мы выбираем не между Европой и Евразией, но, оставаясь Европой, рассматриваем разные европейские пути, которые условно можно обозначить как лево-либеральный и консервативный.

А. Дзермант пишет: «Это, кстати, происходит, когда европейцы пытаются нам навязывать отношение к историческим датам или высшей мере наказания. А Россия не впишется вообще никак. «Европейскость» нас в итоге может разделить, также как это произошло в случае с Украиной. Потому что с нами будут играть с двух рук, рассказывая белорусам какие они издревле все из себя европейцы, а россиянам подсовывая своих правых, призванных играть на самолюбии и создании иллюзий того, что через них Россия как то серьезно влияет на европейские дела. А уж какая «ярко выраженная общая культурная европейскость» у белорусов с поляками!»

Европейские народы, как, кстати, и азиатские, имеют огромную историю взаимных противоречий, неприязни, войн, завоеваний и этнических чисток. Здесь нет различий. Более того, чем ближе народы находятся друг к другу, тем, как правило, у них — по понятным причинам — больше взаимного ресентимента. Польско-белорусская история не делает белорусов неевропейцами, как и японско-китайская история не делает последних неазиатами.

В целом то, что сейчас называется «войнами памяти» или, используя не совсем удачный отечественный слэнг, «переписыванием истории», демонстрирует рост интереса стран/народов к собственной идентичности и самобытности. Одновременно, высвечивая различия, можно находить и общее. Разумеется, различные политические силы используют возникший интерес к национальной и цивилизационной идентичности себе на пользу. В этом суть политики как искусства возможного.

Будучи европейской в культурном отношении (считаю «Войну и мир» Л. Толстого эталонным европейским романом), в политических и институциональных аспектах Россия представляет собой нечто иное. Вместе с тем, такие политические понятия, связываемые с Европой, как власть закона (rule of law), подотчётность власти обществу (accountability) и регулярные демократические процедуры, являются привлекательными и — что следует подчеркнуть — понятными в равной степени для русских и белорусов.

А. Дрезмант подытоживает: «Собственно и евразийство как традиция русской политической мысли возникла из логического развития линии русских славянофилов, византийцев. То есть, Россия — не Европа, не Евро-Атлантика и не Запад. Беларусь — тоже. Кто же мы — Евразия, Большая Русь, Северная Ромея — это уже дело вкуса. Суть в другом».

Была ли Восточная Римская империя частью Европы или нет — это, вероятно, неверно поставленный вопрос, ведь в соответствующем периоде времени разделение шло скорее по линии цивилизации-варварства или религиозной. В славянофильской традиции, как её понимают близкие мне исследователи, речь идёт не об эмансипации России от Европы, но об её эмансипации внутри Европы. Собственно, «азиатское» ответвление данного течения закрепилось в качестве реакции на «азиатские» же аспекты того потрясения, которым стала для Российской империи революция и кровопролитная гражданская война. И возник вопрос: возможно, за варварство внутренней войны ответственны не только и не столько инородцы, но — это «сырмяжная правда» и внутренняя сущность нас самих? Позиция понятная, но не обретшая большой поддержки в своё время. Самих евразийцев, кстати, постоянно тянуло именно в Европу. И возникает вопрос: может быть, именно в этом их внутренняя сущность?

Ф. Достоевский писал в своём дневнике: «У нас — русских — две родины: наша Русь и Европа, даже и в том случае, если мы называемся славянофилами (пусть они на меня за это не сердятся)». Вот и я соглашусь с Фёдором Михайловичем.

С уважением,

Станислав Бышок, сопредседатель Гражданской инициативы «СОЮЗ»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *